Главное
- Подробности
- Опубликовано 11.11.2026 08:52
В научных подразделениях ДВО РАН
Мобилизация как форма аграрной политики на Дальнем Востоке в 1930-е годы
Действительно ли в 1930-е годы жители некоторых приморских деревень полностью, включая бывших партизан и даже комсомольские ячейки, уходили в Китай? Об этом и других малоизвестных событиях мы беседуем с Галиной Анатольевной Ткачёвой – доктором исторических наук, ведущим научным сотрудником Института истории археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН.
– Галина Анатольевна, чем дальневосточный опыт отличался от коллективизации в других регионах страны?
– Прежде всего, геополитическим контекстом и жёсткими временными рамками. В 1930-е годы Дальний Восток рассматривался советским руководством как стратегический форпост с высоким риском военного конфликта. Задача продовольственной безопасности здесь решалась не просто административно-командными, а именно директивно-мобилизационными методами. Причём ключевым парадоксом стало то, что форсированная коллективизация обогнала все планы: к началу 1930 года вместо 740 запланированных колхозов создали 1450. Но это «достижение» обернулось массовым выходом крестьян и последующим распадом хозяйств. В отличие от центральной России, здесь накладывались ещё и этнические сложности (старообрядцы, корейцы, китайцы) и пограничный режим.
– На каком конкретно материале строится ваша реконструкция?
– Работа основана на фондах Государственного архива Хабаровского края (ГАХК), которые только в последние годы стали доступны в полном объёме. Это документы с грифом «секретно», оперативные донесения о вооружённых восстаниях в Читинском и Сретенском округах, отчёты о мобилизации «двадцатипятитысячников», а также материалы проверок прокуратуры. Последние показывают оборотную сторону форсирования коллективизации: например, Владивостокская окружная прокуратура за март-июнь 1930 года получила 1496 жалоб и признала незаконным раскулачивание 32,8% хозяйств, включая красных партизан и красноармейцев.
– Вы упомянули о «двадцатипятитысячниках». Удалось ли им стать движущей силой преобразований на Дальнем Востоке?
– Ситуация неоднозначная. С одной стороны, отбор был жёстким: кандидатов было в два раза больше, чем вакансий. С другой – архивы фиксируют низкое качество избранников. Во Владивостокском округе из-за неграмотности отсеялось 36,4% претендентов. Из 112 направленных в деревни в 1930 году большинство имели начальное образование, а специфику сельского хозяйства «слабо знали» 29,5%. Это были опытные рабочие – слесари, машинисты, матросы – с большим стажем, но их профессиональные навыки в деревне оказались невостребованными. Более того, комиссия Наркомзема РСФСР позже потребовала заменить «не оправдавших назначение». Идея сработала слабо: умение управлять паровозом не помогало руководить посевной в условиях Приамурья.
– Ваша работа показывает, что коллективизация на Дальнем Востоке сопровождалась сопротивлением. Можете привести наиболее яркие примеры?
– Это был не просто саботаж, а настоящие вооружённые мятежи. Самый показательный – Читинский округ, где весной 1930 года восстание охватило 40 селений. В староверческих сёлах, таких как Бичура и Милетино, повстанцы под лозунгом «свергнуть советскую власть, установить посильные налоги» собрали отряд в 414 человек, в том числе 126 бедняков. Или восстание в Сретенском округе под руководством бывшего красного командира И. Астафьева: повстанцы захватили разведывательный отряд Урюпинской погранзаставы, а их программа требовала «демократической республики». Обратите внимание: 20% участников протестов – бывшие красные партизаны. Крестьяне требовали не реставрации царизма, а справедливости, земли и свободы распоряжаться своим хлебом. Только за 1930 год ОГПУ зафиксировало на Дальнем Востоке 51 массовое выступление и 304 террористических акта.
– Вы упоминали поразительную деталь: целыми сёлами крестьяне уходили в Китай...
– Да, это следствие запрета арендных отношений и провокаций против иммигрантов. Из одного села Сучанского района Владивостокского округа всё население вместе с сельсоветом и комсомольской ячейкой ушло в Китай, из села Покровка – 43% корейцев, из Гродековского района – 50%. В Шкотовском районе 60 корейцев бежали морем на пяти шаландах, но одну задержали – из 17 человек в живых осталось только двое. Это говорит о крайней степени отчаяния. Пограничное положение региона делало исход реальной альтернативой колхозам.
– Вы утверждаете, что «кооперация аграриев и перерабатывающих предприятий не сформировалась». Как это согласуется с официальным нарративом о построении основ социализма в деревне?
– Официальный нарратив требует говорить о победе колхозного строя. Статистика показывает формальную победу: к 1938 году в Хабаровском крае коллективизировано 97% дворов, в Приморском – 94,4%. Но мои выводы строятся на качественных показателях. Во-первых, дальневосточные колхозы были маломощными: 37,3% имели до 60 дворов, тогда как в РСФСР средний колхоз был значительно крупнее. Во-вторых, отсутствовали тесные производственные связи: зерно везли с полей, но переработка, транспорт, снабжение работали параллельно, не образуя единой агропромышленной системы. В-третьих, прирост продукции не покрывал даже потребностей военных структур. Урожайность зерновых колебалась на уровне 6-8 ц/га, а поголовье скота к 1936 году так и не достигло уровня 1929 года.
– Вы указываете на резкое сокращение единоличных хозяйств и одновременный рост числа «рабочих и служащих» в сельской местности. В чём причина?
– Вы заметили важнейший артефакт статистики. Доля единоличников падает с 1933 по 1936 год с 28,9% до 4,6%, зато доля «рабочих и служащих» в сельской местности взлетает с 24,3% до 52,5%. Это особенность региона: массовое строительство оборонительных рубежей и промышленных объектов вытягивало колхозников в отходники. Люди числились в колхозах, но фактически работали на стройках, получая паспорта и меняя социальный статус. Миграционная мобильность оказалась выше плановой: в 1931–1932 годах из дальневосточных деревень ушли в города 114,7 тыс. человек (более 10% населения). Колхоз терял трудовые ресурсы, а статистика показывала «рост» городского населения.
– Чем вызвано катастрофическое падение поголовья сельскохозяйственных животных в 1930 году?
– Это прямое следствие раскулачивания и принудительного изъятия скота. Крестьяне предпочитали зарезать скот, чем сдать его в колхоз, где он переходил в неделимые фонды. Кроме того, сказывался недостаток кормов: административное давление на единоличников сорвало заготовку сена и фуража. Восстановление шло медленно. Даже к 1936 году поголовье лошадей и свиней не вернулось к уровням конца 1920-х. При этом ветеринарная служба была в зачаточном состоянии: 95 врачей на весь Хабаровский край, нехватка препаратов и типовых ферм. Ското-места часто представляли собой временные навесы, а падёж молодняка оставался высоким.
– Какое место занимает ваше исследование в современной историографии? Что нового вы предлагаете?
– Раньше историки либо апологетически утверждали «историческую неизбежность» коллективизации, либо сводили всё к репрессиям. Моя новизна – в комплексном анализе мобилизационной модели как системы, где военные, экономические и социальные факторы неразрывны. Я показываю, что на Дальнем Востоке коллективизация провалила свою главную цель: она не создала устойчивого продовольственного обеспечения для армии и растущего населения. При этом цена вопроса оказалась колоссальной: 6375 раскулаченных хозяйств только весной 1930 года, тысячи жалоб, опротестованные приговоры, вооружённые восстания и бегство за границу. Но главный вывод, на мой взгляд, – это отсутствие агропромышленной кооперации. Мобилизация создала не рынок, не пространственное развитие, интеграцию сельскохозяйственного производства Дальневосточного края, а бюрократическую распределительную систему, которая сдерживала развитие рискованного земледелия в зоне муссонного климата.
– Какой главный урок этой мобилизационной модели для современного Дальнего Востока вы могли бы выделить?
– Унифицированный подход убивает региональную специфику. Дальний Восток – не Поволжье и не Украина. Здесь заболоченные почвы, короткие сроки посевной, частые наводнения, полиэтничный состав и пограничная напряжённость. Попытка в 1930-е годы насадить стандарты «великого перелома» без учёта местных традиций (например, староверческих общин, опыта красных партизан, корейского земледелия) привела к дестабилизации. И главное – мобилизация ресурсов ради текущих военных задач разрушила долгосрочную кооперацию. И сегодня актуальная повестка развития Дальнего Востока требует особого внимания к интеграции агропромышленного комплекса. Обеспечение продовольственной безопасности региона невозможно без формирования эффективных горизонтальных связей между производителями сельхозпродукции, перерабатывающими предприятиями и логистическими структурами.
Александр КУЛИКОВ
Фото предоставлены Музеем пограничного управления ФСБ России по Приморскому краю
Дальневосточное отделение РАН в МАХ